Дом №4 (Яна и другие)

Глеб сдался. Через две минуты после того, как за гостем приглушенно захлопнулась входная дверь (хозяин квартиры все еще находился в каком-то странном ступоре), Глеб выбежал следом, надеясь догнать его и вернуть обратно.

Но оказавшись на крыльце подъезда, понял, что опоздал. Судя по всему, Герман Александрович воспользовался личным транспортом, потому что во дворе – длинная детская площадка, окруженная плешивым газоном и обрезанная по краям косыми проездами, – его уже не было. Осталась лишь парочка соседей, привычно копошащихся возле машин.

Глеб бросился к своему «Шеви».

На нем он быстро поднялся до парка Победы и тут же свернул на Ленина. Перестроившись через несколько метров, намеревался добраться до улицы Салавата, где исторически располагался городской ОМВД. Но вместо этого на развилке возле ТЦ «Протей» почему-то свернул на Комсомольскую. Проехал мимо прокуратуры, даже не удостоив мимолетным взглядом приземистое двухэтажное здание, огороженное по периметру кованным решетчатым ограждением, и очень скоро выбрался на Пролетарскую.

Здесь начинался частный сектор. Глеб резко затормозил у дома, следующего по правую руку за тем, что находился возле края пересекающейся дороги. На доме имелась табличка с номером: «4». Это было аккуратное двухэтажное строение из белого кирпича, окаймленное по краям красным. В глубине двора, скрытого от посторонних глаз низеньким жестяным заборчиком с кирпичными же колоннами, виднелись рифленые ворота гаражной пристройки и широкое крыльцо под надежным высоким навесом.

Глеб выбрался из машины и, не оглядываясь, словно по привычке, направился к калитке. Она оказалась не запертой. К крыльцу вела короткая бетонная дорожка, по которой Глеб беспрепятственно добрался до двери дома и попал на летнюю кухню.

На солнечной стороне у окна стоял стол, окруженный с двух сторон стульями и почти вплотную примыкающий к гостевому дивану. По противоположной стене тянулись шкафы, сделанные под светлое дерево: посуда за стеклянными дверцами весело бликовала.

В соседнюю комнату вела высокая арка, но Глеб прошел к столу и опустился на краешек выдвинутого стула, прямо возле дымящейся чашки с чаем. Взял ее и сделал глоток. Чай был горячий, но Глеб как будто не почувствовал этого. Внутри стало тепло и уютно. Было утро середины лета, предвещавшее знойный полдень.

Послышались тихие робкие шаги (по усилившемуся волнению и сухости в рту Глеб понял, что ждал именно их), и из расположенной рядом гостиной в кухню вошла хозяйка. Глеб не обернулся, хотя арка находилась где-то справа за его спиной, – он хорошо видел ее и так: высокая стройная обладательница фарфоровой кожи, к которой словно не прилипал загар. У нее были длинные черные волосы и бездонные синие глаза. Легкое, прозрачной голубизны платье выше колен и длинные белые носочки. Она источала запах свежесорванных цветов. И сама была похожа на цветок.

Девушка вышла из-за спины Глеба, угодив точно в солнцепад у окна, и выдвинула для себя стул напротив. Однако так и осталась стоять рядом.

— Меня зовут Яна, – сказала она, смущенно опустив глаза. Ко всему прочему, у нее был очень тихий приятный голос, который тут же растворялся в воздухе. По подсчетам Глеба, ей выходило никак не меньше двадцати пяти. Тонкие белые пальцы, держащиеся за спинку стула, слегка подрагивали.

Глеб молча зачарованно любовался нежными чертами ее лица и идеально чистой матовой кожей. Он на всякий случай пригляделся: действительно ни единого пятнышка. Как в какой-нибудь рекламе тонального крема, вдруг пришло на ум. Трудно себе представить такое, не увидев воочию.

— Это дом моих родителей, – сообщила тем временем девушка. – Но я уже давно живу здесь одна. Вам нравится? – Она с надеждой подняла на гостя свои бездонные глаза. (Глеб не отреагировал). – Папа начал строить его, когда я была еще совсем маленькой.

Мысли Глеба путались… или вовсе тонули в этой бескрайней синеве… Наваждение. Что это за слово? Откуда оно пришло? Наваждение. Застряло где-то посередине общего потока мыслей, как необтесанное бревно, зацепившись краями за изнаночные выступы, и не желало проваливаться. Наваждение. Глеб неожиданно нахмурился и быстро потер лоб кончиками пальцев. Оно было вот здесь, это слово…

Яна испуганно бросилась к гостю. Взяла его руки в свои и убрала от лица. Что-то тихо зашептала. Молитву? Нет, что-то другое. Но Глеб не мог расслышать. Только одно слово, повторяющееся через равные промежутки: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…» И что-то еще. Что-то приятное. Слова рифмовались, складываясь в живописный кружевной узор. Он опутывал Глеба. Глеб не сопротивлялся. А, наверное, следовало бы…

В комнате быстро стемнело. Загорелась лампа под потолком, но этот свет был жесткий и прямой, как хирургический скальпель. В нем не было жизни – лишь ее холодный отблеск. И его не хватало: в углах кухни образовались тени. Одна из них – самая большая – накрыла стол, словно непроницаемой тканью.

— Вы ошибаетесь, – укоризненно сказал где-то совсем рядом знакомый голос, но Глеб расслышал в нем усталые сочувствующие нотки. – Ваши суждения в корне не верны. Точнее, они основаны на недостоверных, непроверенных данных.

Глеб всегда интуитивно избегал так называемые сомнительные компании и связанные с ними личностные эксперименты, поэтому нынешние ощущения мог сравнить разве что с опытом своего бывшего сокурсника. Тот как-то объяснял, что после «травки», например, окружающее человека пространство немедленно видоизменяется, как бы смещая собственные координаты: цвета и краски режут глаз, очертания силуэтов непропорционально раздуваются, а габаритные предметы – похоже, людей в данном случае тоже следовало отнести в эту категорию – теряются из поля зрения, в то время как совершенно незначительные, наоборот, неожиданно выходят на первый план.    

Глеб вдруг с удивлением обнаружил, что у тени, лежащей на столе, есть обладатель. Высокий крупный мужчина с тщательно выбритым лицом, на котором бликовали маленькие очки.

— Проще говоря, вас обманули, – с явным сожалением заключил Вячеслав Олегович.

Глеб нервно затряс чужой головой. Единственное окно кухни было завешено бежевой шторой. Часы, висящие над столом, как маленькое комнатное солнце, которое Глеб не приметил сразу, показывали начало первого.

Что за черт! Уже ночь? Сколько же он просидел здесь вот так, наподобие брошенной безвольной куклы? Глеб поозирался по сторонам. Нет, он определенно никогда раньше здесь не бывал…

— Где… она? – Вопрос будто сам незаметно выпал из его раскрытого рта.

Вячеслав Олегович не ответил.

Глеб нетерпеливо навел на него вернувшийся фокус и заметил прятавшуюся в складках сжатых губ ироничную улыбку: конечно, врач все понял, просто не мог отказать себе в удовольствии в очередной раз выказать превосходство. Но Глебу было уже все равно.

— Где Яна? – повторил он, на этот раз буквально выдирая из себя необходимые слова.

— Она поднялась к себе, не нужно ее беспокоить.

Глеб почувствовал легкое головокружение.

— Вы снова сделали это, да? – Внутри что-то происходило: нечто ужасное стремительно и неудержимо рвалось наружу.  

— Да, – спокойно ответил Вячеслав Олегович. – Для вашего блага.

«В ваших интересах», – эхом отозвался в мозгу Глеба насмешливый голос. И тут комната перед его глазами засверкала огненными вспышками.

— НЕ СМЕЙТЕ ЗАЛЕЗАТЬ КО МНЕ В ГОЛОВУ! – вдруг заорал Глеб не своим голосом. – КАКОГО ЧЕРТА ВАМ ВСЕМ ОТ МЕНЯ НУЖНО?!

У него сбилось дыхание, он вытаращил глаза, силясь сделать один-единственный вдох. Светлая просторная кухня вдруг превратилась в каменную яму.

Вячеслав Олегович молча встал из-за стола и прошел к раковине. Налил воды в рядом стоящий стакан и принес его Глебу. Как тогда, в своей гостиной…

— Пейте мелкими глотками, – велел он.

Глеб так и сделал, и уже через пару минут смог полностью восстановить внутренний воздухооборот. Но Вячеслав Олегович, тем временем вернувшийся на свое место, не спешил продолжать. Глеб же теперь попросту боялся взять инициативу. Он сопел медленно и прерывисто, напитывая легкие.

— Вам нужно спросить меня о чем-то, – вдруг напомнил Вячеслав Олегович, не глядя на собеседника.

Глеб сглотнул ком в горле и помедлил, силясь собраться с мыслями.

— Оперативник, который говорил со мной, – просипел он и тут же откашлялся, – сказал, что…  

— Нет, – отрезал врач, – не об этом.

Глеб посмотрел на него с неподдельным изумлением: действительно, тот разговор в гостиной, произошедший несколько часов назад… все всплывшие неожиданные и пугающие подробности вдруг стали незначительными и пустяковыми в сравнении с другим, самым важным…

— Кто она? – спросил Глеб, несмело подивившись трепетной дрожи в собственном голосе. Нет, нет… – Что это за сущность, вместе со смертельной болезнью поселившаяся в вашей жене, убившая лучшего друга Андрея и едва не лишившая жизни его самого? 

Глеб взволнованно смотрел на Вячеслава Олеговича (снова часто и сбивчиво дышал), но врач молчал. В какой-то момент он и вовсе отвернулся, будто потеряв интерес к их разговору. Однако Глеб все равно решил ждать, сколько потребуется. 

Наконец Вячеслав Олегович заговорил:

— Думаю, оно явилось к нам из иного мира – того, что скрывается за полночью. Из самой тьмы...

***

Глеб стоял на крыльце, спрятавшись под высоким навесом от раскаленного закатного солнца, медленно растворяющегося в вечернем небе и оставляющего на нем размытые багровые следы. Тень от навеса – выпирающий козырек, балка, соединяющаяся с нижней частью, и даже несколько ступеней – лежала чуть левее в начале садового участка. В неровно расчерченном покосившемся проеме возвышался силуэт Глеба.

Было очень тихо, неестественно тихо. Обычно оживленная городская дорога пустовала. Ни отдаленных голосов, ни сигналов, никакого движения.

Глеб смотрел на противоположную сторону улицы. У открытой калитки соседнего дома стоял мужчина. Широкоплечий, с голым обвислым пузом, он небрежно раскачивался в знойном воздухе, словно опьянев от этой невыносимой жары. Что-то с ним было не так. Голова на бычьей шее резко подергивалась, как будто в нервном приступе, глаза вылезли из орбит и бессмысленно уставились куда-то вперед. Руки, висящие вдоль туловища, тряслись, как части вышедшего из строя механизма.

За ним виднелась бетонная дорожка, ведущая к дому. Дверь тоже была распахнута настежь. В проеме неожиданно появилась женщина – судя по всему, хозяйка. Она была ровесницей мужчины, лет пятидесяти или даже старше, и по габаритам превосходила его едва ли не вдвое. Ее просторный кухонный передник украшали жирные темные пятна. Очень медленно, волочащейся неровной походкой она приблизилась к мужчине, и тут только Глеб разглядел что-то в ее руке. Что-то, время от времени поблескивающее в остатках убывающего дневного света. Это был разделочный тесак.

В следующее мгновение женщина подняла его и тут же резко опустила на голову мужчины. Толстое заточенное лезвие с глухим стуком пробило черепную коробку и застряло в ней. Из раны брызнул короткий фонтан крови, обильно окропив лицо женщины, и тут же снизошел до тоненького ручейка, промокая ее передник. Мужчина, еще удерживаясь на ногах, забился в предсмертных конвульсиях. Хозяйка оставила тесак в его голове, и, умело перехватив заваливающееся тело, потащила к дому. Кровь из головы мужчины теперь стекала на бетонную дорожку. Женщина заволокла умирающего супруга в открытую дверь, после чего на улице снова воцарилась звенящая тишина.

Глеб прирос к крыльцу. Дверь в доме напротив так и осталась открытой – ни дать, ни взять раззявленная пасть, жаждущая добычи. Откуда-то издалека послышался отчаянный женский крик, который тут же оборвался, сменившись отрывистым лающим хохотом.

Безлюдная улица вдруг наполнилась странными звуками – тихим скрежетом, клацаньем, которые время о времени дополнялись отдаленными стонами и мычанием. Вдруг Глеб увидел, что жильцы рядом стоящих домов тоже вышли на свои участки, как будто по его примеру решили вместе проводить закат. Но у всех у них прослеживались те же зловещие симптомы, что и у несчастного толстяка и его супруги.

Энергичный молодой человек, щеголявший поджарым торсом, пытался убить себя при помощи подручных средств, в ход шли садовые принадлежности: секатор, арматура, проволока... Сумасшедший старик, до крови прокусив губу, выкрикивал нечто нечленораздельное. Немолодая женщина просто стояла на месте, сотрясаясь в нервных судорогах.

Улица безумцев.

Глеб сделал глубокий вдох, так что на какое-то мгновение у него даже закружилась голова, он едва не лишился сознания, и закричал. Но в этой чудовищной, адской симфонии так и остался незамеченным...

***

Глеб теперь самостоятельно, без чьей-либо помощи вызывал эти видения. Или, точнее, внезапно проваливался в них, как в неприметные затхлые колодцы: то были путаные кошмары без начала и конца. Он подозревал, что во многом его нынешнее состояние обусловлено окружающей обстановкой.

Вячеслав Олегович настоял на том, чтобы Глеб ненадолго остался у Яны. При этом он, разумеется, особо не утруждал себя разъяснениями, а Глеб, против обыкновения, не возражал и даже не пытался разобраться в причинах такого странного решения.

За все время пребывания в доме №4 в Пролетарском переулке – без малого пять дней – Глеб больше ни разу не видел его хозяйку. Судя по всему, та жила на втором этаже, но никаких естественных подтверждений этому, даже тихих, приглушенных шагов, незваный гость так и не приметил. Порой он машинально бросал взгляды на лестницу, расположенную в конце коридора, соединяющего комнаты: ее широкие деревянные ступени – он видел это и отсюда – упирались в темный проем. Но ни разу у него не возникло желания опробовать их на прочность.

На первом этаже, где за стеной летней кухни, как он и предполагал, обнаружилась просторная светлая гостиная с большим плоским телевизором (кабельные каналы без ограничений!) и удобным раскладывающимся диваном, Глеб находился почти неотлучно. Если, конечно, не считать редкие осторожные вылазки во двор, во время которых он крадучись, словно диверсант, исследовал местность, огороженную забором: цветущие зеленью грядки, пышные кусты малины, созревшая уже смородина, которая приветливо протягивала ему свои усыпанные черными с отливом гроздьями ветви.

Глеб подумывал даже заглянуть в гараж, но, слегка поколебавшись, все же отказался от этой мысли: собственно, само его пребывание здесь нельзя было назвать желанным или, тем более, запланированным, поэтому подобное поведение смахивало бы уже на беспардонную наглость.

Секта или нет, но Глеб действительно начинал ощущать себя причастным к чему-то сакральному, таинственному…  

«Шеви» стоял на прежнем месте, и порой ему казалось, что тот с упреком косится на своего хозяина, словно пес, которого переселили из дома во двор. Что ж, дом и вправду был странным. На его участке не росли сорняки, это Глеб приметил еще в первый день, и даже в особо душные вечера, когда каждое движение давалось с неимоверным усилием, его не посещали ни комары, ни вездесущая мошка. Люди словно обходили его стороной, опасаясь сближаться с ограждением, их взгляды никогда не останавливались на аккуратном кирпичном фасаде, всегда были направлены в другую сторону.

Внутри дома №4 не водилось пыли – во всяком случае, в комнатах, доступных Глебу, все сияло ослепительной чистотой. А когда на улице случалось внезапное ухудшение погоды – тяжелые, придавленные к земле тучи вопреки всем прогнозам с громом и молнией извергали на город дождевые потоки, как это произошло два дня назад, – в кухне и гостиной независимо от того, включалось освещение или нет, было светло как в самый солнечный день.

Глеб знал причину всех этих… явлений.

Яна.

Но то ли в силу всех предыдущих событий, то ли потому, что он сам дал свое согласие на это добровольное «заточение», как бы заранее принимая некий свод чужих правил, Глеб не испытывал тревоги, страха, или даже удивления: в конце концов, он ведь и сам стал эпицентром некоторых необъяснимых происшествий.

По-настоящему странным ему казалось другое – причина, по которой он так настойчиво инспектировал дом в поисках следов чужого присутствия: он хотел удостовериться в том, что эта хрупкая девушка с тихим смущенным голосом – единственный здешними обитатель. 

Зачем ему это?

Ну понятно, просто еще одна…

На этом месте Глеб решительно заткнул назойливый внутренний голос, больше похожий на голос незнакомца, вещавшего из его головы, как из радиорубки (c учетом всего того, что с ним уже случилось, стоит ли удивляться подобным мелочам?)

Но это действительно тревожило его…

Глеб не знал, чего он здесь ожидает, но не тяготился последним. Кажется, только теперь в этом странном незнакомом месте, которое словно каким-то образом воплотило в себе весь его недавно перевернутый с ног на голову мир, он сполна ощутил то, чего ему так давно – задолго до авиакатастрофы – по-настоящему не хватало: покой. Отныне он никуда больше не спешил, и мысли в его голове плыли медленно и степенно, как те самые летние облака. Они были далеки от суеты, что начиналась за кирпичным забором, и с высоты их полета все остальное казалось ничтожно малым и незначительным.

Но однажды – это было пятое по счету утро Глеба в доме №4, – по обыкновению насыпая в позаимствованную в кухонном шкафу чашку растворимый кофе, он вдруг почувствовал что-то неладное. Давно забытое… Глеб тут же с внезапным волнением отставил в сторону всю посуду и присел за стол... В этот момент – он не увидел, осязал его – по бетонной дорожке к крыльцу прошел человек, способный при необходимости оставаться незамеченным. Однако прежде чем гость успел постучать в дверь, Глеб отчетливо услышал его вкрадчивый голос в своей голове (или это был испуганный голос самого Глеба?): «Бхауаанак», – бессмысленное слово пронизало сознание, как камень – мирную гладь озера, и тут же растворилось в нем, оставив на поверхности тревожные круги.

Стук в дверь! Негромкий, спокойный. Целенаправленный. В нем легко угадывался человек, не признающий никаких преград. Глеб помедлил, но стук, разумеется, не повторился. Тогда он быстро поднялся и пошел открывать.

Забыв про приветствия, Андрей двинулся прямо к столу и уселся напротив привычного места Глеба. Впрочем, тот не заставил себя ждать. Андрей сидел выпрямившись, но опустив глаза и не двигаясь. Глеб заварил себе кофе, исподлобья осторожно наблюдая за визитером. Андрей заметно изменился со времени их последний встречи: осунулся, похудел, и теперь выпирающий козырек его фирменной бейсболки отчетливо оттенял болезненный цвет лица.

Они молчали. Время шло. Им никто не мешал. Вдруг – хотя, возможно, то были лишь последствия напряженного пристального взгляда – Глеб заметил что-то в руке Андрея, которую он положил на стол поверх другой, раскрытой. Верхняя была повернута тыльной стороной, но сквозь не плотно прилегающие пальцы что-то явственно просвечивало, как будто они сжимали горящую лампочку.

Свет то вспыхивал, то гас через равные промежутки времени. К немалому удивлению Глеба нечто похожее происходило со всеми электрическими приборами на кухне: телевизор, подвешенный над кухонным столом, пустил крупную рябь; электрическая плитка в углу внезапно зажглась без чьей-либо помощи; миксер, стоящий в круге, образованном собственным, похожим на хвост шнуром питания, дал о себе знать непривычным механическим ворчанием. 

Глеб не шевелился. Он наконец разглядел, что Андрей сжимал в руке. Это был брелок от ключей – маленький, величиной с мизинец карманный фонарик. Однако исходящий от него свет тревожил глаза. Глеб теперь старался не смотреть в ту сторону.

Картинка в телевизоре изменилась, будто переключили канал. Вот только Глеб знал, что этот переход происходит по-другому, с обязательными раздражающими паузами. Но еще больше его поразило то, что он увидел на экране. Показывали небольшой зал: высокие книжные стеллажи (их громоздкие скошенные тени буквально обрушивались на посетителей) – с одной стороны, и простой, но широкий стол – с другой. Между ними разместили зрительские ряды. Они были переполнены. За столом, как за кафедрой, восседал улыбающийся человек. Он что-то говорил, говорил…

«Магазин «Книжная находка», – дошло до Глеба с растущим чувством тревоги. – Встреча автора с читателями». Следующей за этой эмоцией был ужас. Тот резким толчком поднялся снизу, из самого нутра и уперся в горло. Глеб с трудом подавил рвотный рефлекс. Кажется, телекартинка была взята с камеры видеонаблюдения на стене зала, но качество оставляло желать лучшего, все заволакивала мутная серая дымка. Однако Глеб все равно узнал себя, сидящего во втором ряду от стола. Сейчас он поднимется вместе с остальными участниками встречи и встанет в очередь за автографами.

Она, кстати, получилась довольно длинной – у стеллажей и вовсе раздваивалась, – но никто никуда не спешил и не нарушал порядок. Только парень в глухом капюшоне, решительно протолкнувшийся (Глеб видел это) в начало, не мог устоять на месте, слегка подергивался, будто подвешенный невидимыми нитями к низкому потолку и следующий движениям своего кукловода, и то и дело нервно сжимал трясущиеся кулаки. Но в обстановке общего благодушия на него никто не обращал внимания.

Когда подошел черед парня, мужчина за кафедрой (это был Алексей Никудимов), осторожно протянул руку за экземпляром его книги, но тот достал из кармана своей черной просторной толстовки…

…Глеба затрясло. Мозг пронзила чудовищная боль, словно через него разом пропустили несколько ампер переменного тока. Он едва не упал, но вовремя ухватился за край стола, так что на пол полетела только чашка с кофе. Впрочем, и та уцелела, к изумлению Глеба, аккуратно приземлившись на донышко и не расплескав ни капли содержимого.

Голову сдавило невидимыми тисками, еще чуть-чуть – и лопнет. Боль поглотила Глеба целиком и поселила внутри, как в невидимую пылающую сферу. Она придавливала его вниз, к полу. Сердце готово было выскочить из распахнутого рта.

С отчаянным воплем, которого никто, кроме него не услышал, Глеб попытался выдавить себя из смертельных объятий. Но лишь когда его голова уже почти коснулась опирающихся на стол рук, боль внезапно ослабла. И одновременно с этим Глеб неожиданно утратил контроль над всем происходящим.

Он перестал ощущать собственное тело, скованное стальными щупальцами. Того больше не было. Зато знакомые разноцветные нити тянулись во все стороны, переплетаясь на потолке и стенах кухни, выше, в недосягаемые многообразные ответвления. Он мысленно потянул ту, что вела к Андрею, и свет в руках последнего погас.

Бывший оперативник, наконец, поднял голову и растерянно уставился на Глеба. Нет, то был настоящий страх!

Глеб не смотрел на собеседника. Он был заворожен открывшимся перед ним зрелищем, недоступным постороннему глазу: нити, отходящие от головы и плеч Андрея, вспыхивали как гирлянды. Глеб дернул одну из них. В следующее мгновение Андрея вместе со стулом отшвырнуло на несколько метров в сторону. Но он не упал, удержался, вцепившись в края сиденья.

Глеб ликовал, чувствуя свое безграничное превосходство. Одна из нитей – ярко-красная ветвь, выраставшая из головы Андрея, – треснула, обдав его снопом слепящих искр. Андрей застыл без движения, его руки утратили силу и обвисли бесчувственными плетьми. Глеб улыбнулся: вот и все.

Внезапно пространство закружилась перед глазами, меняя местами пол и потолок, свет и тень… его самого и Андрея… «Странный дом», – услышал Глеб, но поймать эту мысль уже не успел. Все исчезало в убыстряющемся неумолимом вихре… Ни людей, ни чувств, ни времени…

На полу медленно остывала чашка с недопитым кофе.